Кровавая ежовщина

Кровавая ежовщинаОсенью 1936 года в НКВД появился новый руководитель — Ежов. Он должен был сначала закончить те дела, которые оставил недоделанными Ягода. Надо было подготовить два показательных процесса, чтобы избавить государство сначала от левых, а потом от правых, скомпрометированных показаниями Зиновьева и Каменева. Чтобы НКВД работал соответственно с планами Ежова, его надо было очистить. Сами палачи стояли в первых рядах тех, кого казнят.
 
Раньше каждый новый вождь тайной полиции осторожно садился в свое кресло, никого не сменяя, тем более не истребляя. Даже когда Ягода занял место Менжинского и поссорился с теми, кому не нравилась его унтерпришибеевская грубость, ОГПУ-НКВД оставался цельной, сплоченной организацией. Чтобы снять группу нерусских чекистов — Станислава Мессинга, Меера Трилиссера, которых Сталин или недолюбливал, или намечал на другую работу, — Сталину пришлось вмешаться лично. Очень немногие, например Яков Агранов и Ефим Евдокимов, принципиально возражали против стиля правления Ягоды: они не любили фабрикации начала 1930-х гг. не потому, что любили правду и ненавидели ложь, а потому, что они требовали более убедительных методов фальсификации.
 
Ежов же опустошил НКВД, как вскоре он опустошит партию, армию, интеллигенцию и советские города. Из ста десяти высокопоставленных чекистов, ответственных перед Ягодой, Ежов арестовал девяносто. Еще 2273 чекиста были арестованы и, по расчету Ежова, 11 тыс. были уволены.
 

Рядовых энкавэдэшников, если им везло, просто увольняли или переводили: арест и расстрел были вообще участью высших кадров. Всю службу безопасности охватила паника. Новый НКВД — и Берия закончит то, что начал Ежов, — выглядит совершенно другим. 1 октября 1936 г. из 110 кадровых офицеров только 42 были русские, украинцы или белорусы; 43 объявили себя евреями и было 9 латышей, 5 поляков и два немца. К сентябрю 1938 г., когда уже заходила звезда Ежова, было уже 150 кадровых офицеров, но из них большая часть — 98 — были русские; уже не было латышей, был всего один поляк, а евреев было только 32. Через год Берия повысил число русских до 122 и сократил число евреев до шести. Единственными неславянами оказались двенадцать грузин, которых Берия привез в Москву.
 
Ежов русифицировал НКВД, потому что Сталин явно воскресил русский шовинизм в советской политике. К тому же Ежов устроил в НКВД классовую уравниловку. У Ягоды было больше белоручек, а под Ежовым больше людей из рабочих и крестьян (эту тенденцию Берия проведет еще дальше). Для Ягоды работали бывшие дворяне, «буржуи», даже один расстрига и один балтийский барон; Ежов всех перестрелял. Уровень образования кадров НКВД, соответственно, падал. 35—40% чекистов окончили лишь начальную школу (Берия улучшит положение, введя двухлетние курсы грамоты и арифметики), но тем не менее Ежов сократил пропорции кадров с высшим образованием с 15 до 10% (Берия, наоборот, будет вербовать интеллигентов, так что к 1939 г. у трети кадров НКВД будут университетские дипломы)…
 
Из-за чисток молодые офицеры начали быстро подниматься по службе, а новых людей призывали из комсомола и из детских домов. С 1937 по 1939 г. средний возраст старшего энкавэдэшника упал с 42 до 35 лет. Преимущество молодых над старыми, славян над неславянами, крестьян над образованными горожанами отражало сталинское пристрастие к людям без прошлого и без посторонних привязанностей.
 
Весной 1937 г. террор распространился с партийного руководства на городское население. Ежов назначил лимит арестов, казней и тюремные сроки на каждую область. Эту операцию рассчитывали провести за четыре месяца, начиная с 5 августа и расходуя 75 млн. рублей (главным образом на оплату железнодорожного тарифа). Место и дата расстрела не подлежали разглашению.
 
Прошло четыре месяца, и террор только набирал силы. Через полтора года первоначальные лимиты превысили вдевятеро. Главе смоленского НКВД Ежов советовал, что лучше сделать слишком много, чем недостаточно. Новосибирск почти сразу превысил свою норму в 5 тыс. человек: к 4 октября местный НКВД арестовал 25 тыс., и приговорил больше половины к расстрелу. Так как японское и немецкое консульства существовали в Новосибирске до конца 1938 г., тысячи людей были заклеймены шпионами. НКВД помогала милиция, которая перестала задерживать воров и хулиганов и начала охотиться на врагов народа. Любого человека, зашедшего в участок милиции по невинному делу, арестовывали; милиция приезжала в колхозы и забирала несколько процентов колхозников как вредителей — за 1937 г. новосибирская милиция таким образом погубила 7000 человек.
 
Только одной-единственной мерой Ежов снискал себе подлинную популярность. Он отменил советскую политику в отношении к уголовникам, которых считали братьями рабочего класса, способными перевоспитаться. В апреле 1937 г. Ежов предложил, и Сталин одобрил, новую меру: арестовать и выселить или казнить рецидивистов и профессиональных уголовников. К июлю арестовали около 40 000 уголовников: расстреляли каждого пятого. Ночные улицы Москвы и Ленинграда были еще не совсем безопасными, но теперь, когда бандитов наказывали почти так же сурово, как рассказчиков антисоветских анекдотов, публика начала чувствовать себя более защищенной.
 
Тех, кого он щадил от пули, Ежов посылал в ГУЛАГ, который он расширил до размеров ада. Когда сняли Ягоду, в ГУЛАГе работали около 800 тыс. рабов (и сотни тысяч других переселенцев работали в условиях, мало отличающихся от рабства). К 1936 г. ежегодная смертность в ГУЛАГе упала на 20 тыс., и в этом, последнем, ягодинском году казнили всего 1118 человек. Пользуясь определениями Анны Ахматовой, была «травоядная» эра; теперь же наступила эра плотоядная.
 
Единственное, что мешало Ежову расширить ГУЛАГ до бесконечности, — это суровый климат, огромные просторы советской Арктики и проблемы транспорта, охраны и эксплуатации рабского труда в таких условиях.
 
Чистки в рядах НКВД лишили Ежова лучших управляющих в ГУЛАГе. В декабре 1938 г. больше миллиона людей работало в ГУЛАГе и почти миллион сидели в тюрьмах или в исправительных колониях. В этом году смертность в перенаселенном, хаотичном ГУЛАГе, с неопытной и запуганной администрацией, взлетела до 90 тыс., т.е. на 10%. Даже при такой смертности лагеря не справлялись с лавиной массовых арестов. Те, кого держали в битком набитых камерах, часто умирали от тифа, дизентерии, жары, голода или пыток, до того как их переслали в лагерь или к палачу в подвал.
 
Поэтому Сталин и Ежов решили, что число «врагов», подлежащих не принудительному труду, а расстрелу, надо повысить от 0,5 до 47%. В 1937 и 1938 гг., по статистике НКВД, были осуждены за контрреволюцию 1 444 923 человека, из которых были расстреляны 687 692. Таким образом, приток в ГУЛАГ замедлили, но обрабатывать столько заключенных оказалось почти невозможно. Надо было все быстрее и быстрее выбивать из арестантов признания, обрекающие еще других людей и доставляющие еще больше работы для НКВД. Даже бумаги не хватало, чтобы записывать приговоры и расстрельные справки.
 
Нетрудно было казнить много и быстро — опытный палач в Тбилиси или Ленинграде сам без помощников расстреливал за одну ночь 200 человек — но избавляться от трупов было труднее — бульдозеров было мало и около городов подходящих мест для захоронений недоставало. Иногда жертв возили туда, где офицеры НКВД жили на дачах: там они копали собственные могилы, на которых потом энкавэдэшники сажали сосны и строили домики. После конца 1937 г. НКВД перестал посылать трупы в больничные морги, которые раньше жгли или хоронили всех мертвых без различия. Смертность в Ленинграде, благодаря НКВД, стала втрое больше, и морги не справлялись. НКВД занял одиннадцать гектаров в Парголове, вблизи тогдашней финской границы, и там были зарыты 46 771 труп.
 
Благодаря стараниям некоторых самоотверженных людей нам полностью «возвратили» имена жертв; составлены мартирологи для Ленинграда, некоторых русских областных городов и районов Москвы. «Ленинградский мартиролог», например, дает полные сведения о тех 47 тыс. мужчин и женщин, которых НКВД отправил на смерть за полтора года. Ни один из арестов не был результатом какого-нибудь следствия, и среди жертв только минимальное число были уголовниками. Вначале Ежов задал Ленинграду с июля по октябрь 1937 г. норму 4 тыс. на расстрел и 10 тыс. в ГУЛАГ. По инструкциям Ежова, надо было забирать всех кулаков, уголовников, немцев, поляков и репатриантов из Маньчжурии (после японской оккупации) и посылать два раза в неделю список арестов; Ежов предупреждал своих офицеров, что если норма не будет выполнена, то сделают надлежащие выводы и заберут самих офицеров НКВД.
 
Известные категории населения подлежали аресту прежде всего. Во-первых, 95% расстрелянных — мужского пола. Во-вторых, нерусские составляли всего 18% населения Ленинграда, но 37% жертв. Поляки, финны, эстонцы и латыши выделялись: в СССР к концу 1937 г. численность поляков упала наполовину по сравнению с предыдущим годом. Почти все советские поляки — их было 144 тыс. — были арестованы, и три четверти были расстреляны.
 
Ирония состоит в том, что главным палачом Ленинграда с убийства Кирова до марта 1938 г. был латышский еврей Заковский, урожденный Штубис. Другой нерусский чекист, Александр Радзивиловский, который начал свою карьеру в 1921 г. в Крыму, повторил инструкции Ежова насчет нерусских, когда бериевцы допрашивали его в 1939 г.:
 
«Я спросил Ежова, как практически реализовать его директиву о раскрытии антисоветского подполья латышей, он мне ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, а следует наметить несколько латышей из членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания: «С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты». […] Фриновский рекомендовал мне, в тех случаях, если не удастся получить показания от арестованных, приговаривать их к расстрелу даже на основе косвенных свидетельских показаний или просто непроверенных агентурных материалов».
 
Третья уязвимая категория — квалифицированные люди. Чернорабочие и крестьяне составляли от 24 до 28 процентов арестованных — меньше, чем их было в составе населения, но профессиональные люди составляли 12 процентов — гораздо больше, чем их было в составе населения. Поэтому такие чистки, как ленинградская, ударили главным образом по врачам, ветеринарам, агрономам, инженерам, не говоря уже о священниках или людях, уже не раз обвинявшихся в контрреволюции. Из рабочих особенно страдали железнодорожники благодаря бдительности Кагановича. Из нацменьшинств СССР некоторые фактически исчезли из-за ежовщины, но бунтовали против НКВД только группы чеченцев и ингушей.
 
Единственным относительно счастливым народом во время террора оказались немцы. Политбюро, опасаясь, что Гитлер примет ответные меры и начнет казнить своих коммунистов, приняло решение заменить расстрел десятилетним тюремным сроком.
 
Жить в одном здании или быть в родстве с арестованным оказывалось достаточным, чтобы человека забрали. Энкавэдэшники просматривали в домкомитете списки жильцов и арестовывали за шпионство всех с необыкновенными фамилиями. Стало опасно жить в комфортабельной квартире или обзаводиться хорошей мебелью.
 
Жертв осуждала или тройка, или совместная комиссия из прокуратуры и НКВД; некоторые получали квазиюридический приговор от Военной коллегии Верховного суда. Почти всех обвиняли по статье 58 (контрреволюция) советского Уголовного кодекса, и большей частью по пунктам 10 и 11 (пропаганда, групповая деятельность), которые требовали минимальных улик — случайное замечание или игра с друзьями в карты могли кончиться расстрелом.
 
В Москве и в Московской области, где жило столько правительственных чиновников, профессиональных людей и иностранцев, погибло втрое больше, чем в Ленинграде (хотя в Москве было всего вдвое больше населения). Общество «Мемориал» уже идентифицировало 21 тыс. трупов, захороненных на военном полигоне Бутово. Среди них были сотни местных крестьян, почти все те монахи и священники Троице-Сергиевой лавры, кто остался в живых после предыдущих чисток, рабы-рабочие из Дмитлага, которые строили канал Москва — Волга, и тысячи заключенных из разных московских тюрем.
 
Очень много специалистов, казалось бы, необходимых советскому хозяйству, например профессор радиоэлектроники Леопольд Эйхенвальд, учились и занимались наукой за границей: таких обрекали за «шпионский образ жизни и антисоветскую агитацию». Никакой благодарности за бывшие услуги не было: дряхлый царский генерал и шеф жандармерии Джунковский, который обучал ЧК и ГПУ всему, что он знал о контрразведке и о борьбе с подрывными элементами, был расстрелян. Любой контакт с Европой был смертелен. Наркомат иностранных дел потерял десять дипломатических курьеров, брошенных в бутовские ямы. Сорок восемь австрийских беженцев от Гитлера были расстреляны как немецкие шпионы. Бутовские палачи были специалистами по искусству: больше сотни художников, иконописцев, скульпторов и архитекторов — весь цвет московского авангарда двадцатых годов — погибли в декабре 1937-го и январе 1938 г.
 
Расстреливая мужчин и женщин, палачи вычеркивали фамилии из бесконечных машинописных списков, на которых стояли подписи тройки НКВД или членов Политбюро (для тех семи процентов осужденных, которые раньше что-то значили в партии или в государстве). К спискам были прикреплены фотографии замученных и избитых людей, снятых почти сразу после ареста: у НКВД был, наверное, самый большой (в десять миллионов снимков) фотоархив в мире. Ордер на расстрел состоял из всего одной инструкции: «При выполнении приговора обязательно сверить человека с фотографией».
 
С 8 августа 1937-го по 19 сентября 1938 г. Бутово превратилось в бойню. Приток трупов достиг максимума (3165) в сентябре 1937 г. и в марте 1938 г. (2335). За одну ночь расстреливали до 474 человек. Маленькая команда палачей — М.И. Семенов, И.Д. Берг и П.И. Овчинников — расстреляла большую часть из двадцати одной тысячи жертв. В НКВД такие люди вообще оставались в низших чинах (и, конечно, почти никогда не привлекались к ответственности — их наказанием были беспробудные запои). В провинции расстрелы производились еще более зверским образом: в лесах около Куйбышева, например, народ натыкался на тела расстрелянных.
 
Из книги: Берия. Империя ГУЛАГ. – М.: Алгоритм, 2012.
 

Create & Design Alexandr Nemirov