Как появился нацизм?

Как появился нацизм?Надо вспомнить атмосферу послевоенной Германии, страдающей, униженной, разгромленной — и все же внутренне не сломленной. Версальский договор, «оставив ей лишь глаза, чтобы плакать», низвел немецкий народ на положение чуть ли не чернокожих. Нищета, нужда сочетались с небывалой психической уязвленностью, с «обожженною кожей». Правительства, оглушаемые террором извне и атакуемые внутренними смутами, были несчастны и безропотны. Они ставили ставку на терпение и время.
 
И вот в этой обстановке унизительного благоразумия сверху и всеобщей неразберихи внизу — зазвучали бодрые, гордые, мажорные, как вызов, слова. Не так страшен Версаль, как его малюют. Германия была и будет Великой. «Мы не проиграли войну, нас погубила революция». Конечно, это иллюзия, это историческая неправда, но она утешает и воодушевляет! Прежде всего молодежь охотно ей поддается. Германия непобедима, нечего унывать, — Германия выше всего. Смелее: трусы не торжествуют никогда, побеждает твердая воля. Прочь сомнения, впереди непреложная цель: «германское государство немецкой нации».
 
Удачна та агитация, которая сумеет «ударить по сердцам с неведомою силой». Гитлер, с его несложной политической психологией, с его грубоватым и гулким пропагандистским инструментом — «барабанщик национальной Германии», — умел прекрасно воздействовать на страдающее национальное чувство, на оскорбленный немецкий патриотизм.
 

Он не знал устали в своих призывах: «скорее солнце и луна остановят свой бег вокруг земли, нежели я перестану призывать Германию к пробуждению». И его исступленная проповедь, в которой была своя строго рассчитанная система, — пролагала путь к сердцам; не сразу, сначала медленно, но потом все быстрей и вернее. Ее слушали, ею вдохновлялись. Она сулила — просвет, перспективу, победу: «Германия, проснись!».
 
Но кроме мотива патриотического, напряженного и бравурного, в ней с самого начала отчетливо звучал также мотив социальный, могучий лейтмотив ХХ века. Война ввергла Германию в нищету. Революция не сделала этой нищеты всеобщей и равной, не загасила социальной зависти примерным погромом богатых. Капиталисты, банкиры, шиберы — устояли; обидой, вызовом смотрело их благоденствие на фоне народных страданий: какое раздолье для экстремистской пропаганды! Гитлер, сам выходец снизу, полурабочий, полуинтеллигент с инстинктами мелкого буржуа, — сразу же учел этот мотив, эту несравненную удочку для уловления масс. Он не мог не понять, что эксплуатацию патриотических чувств необходимо сочетать с учетом социального недовольства, с демонстративным сочувствием народным горестям, — иначе массы уйдут к врагам, к интернационалистам, коммунистам. Тем более что основная национально-патриотическая направленность организуемого движения, при некоторой находчивости, поддавалась и своеобразной социально-революционной инструментовке: Германию угнетает мировая биржа, международный финансовый капитал!
 
В этом ударном сочетании национальной и социальной темы таился в значительной степени секрет массового успеха гитлеровской агитации. Под свежим еще впечатлением ужасного крушения гогенцоллернской монархии нельзя было твердить патриотические зады ala Вильгельм. Нужно было подать патриотизм по-новому, с иными приправами.
 
Франц Зельдте, организатор и душа «Стального Шлема», союза участников войны, тоже широко шел навстречу националистическим настроениям, никогда не умиравшим в Германии; но идея социального переворота, радикального переустройства общества была ему чужда, как всем «правым» деятелям старого типа. Гитлер в этом отношении проявил известную новаторскую оригинальность, свойственную духу времени, обнаружил нюх, чующий эпоху.
 
На всю Германию национал-социалистический вождь прославился в тяжелом для страны 1923 году. В ночь на 9 ноября этого года вместе с фон Каром и Людендорфом он возглавил попытку государственного переворота. Как известно, попытка оказалась неудачной и отошла в историю под мало почтенным названием «пивного путча» (заговорщики собирались в одной из мюнхенских пивных). Накануне выступления Гитлер держал речь: «Либо завтра в Германии будет национальное правительство, либо мы умрем». Жизнь, однако, нашла третий исход. Гитлер был присужден судом к пятилетней тюремной отсидке. Через десять месяцев досрочно он снова был на свободе: демократия блюла своего грядущего убийцу. Путч сыграл для него роль не столько репетиции, сколько рекламы. В тюремной камере он усиленно писал свою книжку, и выход из тюрьмы совпал для него с выходом из безвестности.
 
Инфляция, разруха, рурские подвиги Пуанкаре — питали Гитлера, как и немецких коммунистов. Наступившие затем годы относительной стабилизации парализовали успехи обоих движений. Спадала красная лавина, таяли и приверженцы Гитлера. Майские выборы 1924 года принесли национал-социалистам два миллиона голосов, а в декабре того же года на новых выборах больше миллиона из них уже отхлынуло от партии. Планы Дауэса, потом Юнга, веяния Локарно и дипломатические усилия Штреземана направляли течение событий по иному руслу. Острота противоречий как будто сглаживалась. Политическая температура, понижаясь, прекращала кипение масс. Выборы 1928 года не принесли Гитлеру ничего отрадного: он получил 800 000 голосов, и его сторонники составили в парламенте ничтожную группочку в 12 человек. Их прозвали: «двенадцать апостолов».
 
В эти же годы, однако, идет довольно оживленная идеологическая и организационная работа: национал-социализм политически вооружается, готовясь к будущему. Между прочим происходит объединение его с «расистами» Ревентлова: факт не случайный и не лишенный значения. В Гитлере расизм нашел своего преданнейшего последователя. Правда, организационный перевес в происшедшем объединении вскоре оказывается вполне на стороне наци, deutsch-volkische растворяется в гитлеровской массе. Но, растворяясь, своими идеями она пропитывает национал-социалистическое движение. К наци прочно прививается кличка «расисты».
 
Стабилизации приходит конец, а вместе с ней испаряется постепенно и дух политики Штреземана. Наступает мировой кризис, миллионы безработных колеблют общественные основы. Снова заостряются всевозможные противоречия — социальные и политические, внутригосударственные и международные. Германия изнемогает под бременем репараций, Германия не в силах платить. И вновь расцветает национал-социализм: он — на исторической волне. Выборы 1930 года дают ему шесть с половиной миллионов голосов и 107 депутатских мест.
 
Связь явлений понятна. Массы, ввергнутые в беды, опять проявляют непосредственную активность, направляя ее по пути, наиболее внятному их сознанию. Снова версальская система сосредоточивает на себе ненависть всех немцев, как петля, накинутая на Германию. Но рядом с ней, с этой беспредельно ненавистной системой, в представлении многих миллионов все чаще и настойчивее сочетается ее творец и страж, ее могучий и в то же время дряхлеющий покровитель — «мировой финансовый капитал».
 
Обе партии массы в Германии — наци и коммунисты — стремятся использовать ситуацию, привлечь на свою сторону безработных и недовольных, оформить подъем политических настроений, каждая на свой лад. Но двойственность основных объективно данных притяжений и отталкиваний приходится учитывать обеим: налицо затейливый переплет национального и социального моментов, патриотической страсти и классовой розни.
 
И любопытно наблюдать, как коммунисты, вынуждаясь обстановкой к широкому использованию возбужденного патриотизма, смело выбрасывают националистически звучащие лозунги, а гитлеровцы, считаясь с острым социальным недовольством масс, не щадят слов для обличения капиталистического строя. «Советская Германия выше всего!» — провозглашают коммунисты. «Долой капиталистов, да живет германский социализм!» — откликаются наци. Нужно ли после этого дивиться, что нередко наблюдались перебежки из одного лагеря в другой?
 
Утверждали даже, что гитлеровские «штурмовые отряды» состоят наполовину из недавних «красных фронтовиков». Известно, что ряд активных национал-социалистических работников — бывшие коммунисты. Отмечались и противоположные «обращения» — справа налево, от Гитлера к Тельману. Полярно враждебные концепции, воздействуя на конкретную среду и испытывая обратное ее воздействие на себя, невольно обретали словно какие-то элементы общего языка, не прекращая взаимной борьбы. Так в психологии масс светится логика эпохи. Так в столкновении идей и страстей сквозит диалектика истории.
 
Из книги: Устрялов Н.В. Германия. В круговороте фашистской свастики. – М.: Алгоритм, 2012.
 

Create & Design Alexandr Nemirov